Неточные совпадения
В это время один
офицер, сидевший в углу комнаты, встал и, медленно подойдя к столу, окинул всех спокойным и торжественным взглядом. Он был родом серб, как видно было из его
имени.
— Ведь не ведете же вы ваши записки для отвода глаз, как говорится! — воскликнул
офицер. — В них совершенно ясно выражено ваше отрицательное отношение к политиканам, и, хотя вы не называете
имен, мне ведь известно, что вы посещали кружок Маракуева…
Отведи господина
офицера… как ваше
имя и отчество, мой батюшка?
— Ma foi, mon officier [Право, господин
офицер… (фр.).]… я слыхал о нем мало доброго. Сказывают, что он барин гордый и своенравный, жестокий в обращении со своими домашними, что никто не может с ним ужиться, что все трепещут при его
имени, что с учителями (avec les outchitels) он не церемонится и уже двух засек до смерти.
Офицерам всем принесли по ящику с дюжиной чашек тонкого, почти прозрачного фарфора — тоже от
имени японского государя.
Нам подали шлюпки, и мы, с людьми и вещами, свезены были на прибрежный песок и там оставлены, как совершенные Робинзоны. Что толку, что Сибирь не остров, что там есть города и цивилизация? да до них две, три или пять тысяч верст! Мы поглядывали то на шкуну, то на строения и не знали, куда преклонить голову. Между тем к нам подошел какой-то штаб-офицер, спросил
имена, сказал свое и пригласил нас к себе ужинать, а завтра обедать. Это был начальник порта.
— Да какой же он молодой, да и не
офицер он вовсе; нет, сударь, не ему, а миусовскому племяннику этому, молодому-то… вот только
имя забыл.
— Мисси, venez donc à notre table. Ou vous apportera votre thé… [идите к нашему столу. Вам сюда подадут чай…] И вы… — обратилась она к
офицеру, говорившему с Мисси, очевидно забыв его
имя, — пожалуйте сюда. Чаю, князь, прикажете?
Поселился он на Сахалине еще в доисторические времена, когда не начиналась каторга, и это казалось до такой степени давно, что даже сочинили легенду о «происхождении Сахалина», в которой
имя этого
офицера тесно связано с геологическими переворотами: когда-то, в отдаленные времена, Сахалина не было вовсе, но вдруг, вследствие вулканических причин, поднялась подводная скала выше уровня моря, и на ней сидели два существа — сивуч и штабс-капитан Шишмарев.
— До времени не могу сказать о том, ваше благородие, а ежели решитесь вступить на правый путь, открою вам всю «сокровенную тайну», — сказал унтер-офицер. — Господь утаил ее от сильных и великих и даровал ее разумение людям простым, нечиновным, гонимым, мучимым, опозоренным за
имя Христово…
Здесь бывают все: полуразрушенные, слюнявые старцы, ищущие искусственных возбуждений, и мальчики — кадеты и гимназисты — почти дети; бородатые отцы семейств, почтенные столпы общества в золотых очках, и молодожены, и влюбленные женихи, и почтенные профессоры с громкими
именами, и воры, и убийцы, и либеральные адвокаты, и строгие блюстители нравственности — педагоги, и передовые писатели — авторы горячих, страстных статей о женском равноправии, и сыщики, и шпионы, и беглые каторжники, и
офицеры, и студенты, и социал-демократы, и анархисты, и наемные патриоты; застенчивые и наглые, больные и здоровые, познающие впервые женщину, и старые развратники, истрепанные всеми видами порока...
Первого из них я уже не застал в Ницце (где я прожил несколько зимних сезонов с конца 80-х годов); там он приобрел себе
имя как практикующий врач и был очень популярен в русской колонии. Он когда-то бежал из России после польского восстания, где превратился из артиллерийского
офицера русской службы в польского"довудца"; ушел, стало быть, от смертной казни.
Конечно, русскому царю, повелевающему шестой частью земного шара и непрестанно пекущемуся о благе пятисот миллионов подданных, просто физически невозможно было бы подписывать производство каждому из многих тысяч
офицеров. Нет, он только внимательно и быстро проглядывает бесконечно длинный ряд
имен. Уста его улыбаются светло и печально.
— Он подделал бланк своего товарища графа Потоцкого на вексель в десять тысяч рублей. Тот заплатил, но сообщил об этом командиру и
офицерам. Полковник был сейчас у меня. Я отдал ему для передачи Потоцкому десять тысяч и умолял не доводить дело до офицерского суда. Сейчас поеду хлопотать у военного министра. Он, надеюсь, пожалеет мои седины, не допустить опозорить мое
имя…
Время свое он делил между посещениями большого петербургского света, куда был принят по праву
имени и богатства, и безумными оргиями с товарищами, как
офицерами и другими представителями «золотой» петербургской молодежи.
— Ваше превосходительство, — выступил вперед Шульгович, — осмелюсь предложить от
имени общества господ
офицеров отобедать в нашем собрании. Мы будем…
Так перебрал он всех ротных командиров от первой роты до шестнадцатой и даже до нестроевой, потом со вздохом перешел к младшим
офицерам. Он еще не терял уверенности в успехе, но уже начинал смутно беспокоиться, как вдруг одно
имя сверкнуло у него в голове: «Подполковник Рафальский!»
На другой день все объяснилось. Ах, какая это адская интрига! И с каким коварством она пущена в ход, чтобы забрызгать грязью одного меня и выгородить все остальное!.. Утром я сидел дома, обдумывая свое положение, как ко мне приехал один из наших
офицеров. Он назвал себя депутатом и от
имени всех товарищей пригласил меня оставить полк.
У последней был сын, юноша лет двадцати трех, служивший
офицером в одном из расположенных в Белокаменной столице полков. Муж Хрущевой, полковник, был убит во время Отечественной войны, оставив своей жене и сыну лишь незапятнанное
имя честного воина и незначительную пенсию.
С другой стороны, она столько слышала о графе Аракчееве, о его служебной карьере, о быстром возвышении из простого артиллерийского
офицера до друга и правой руки двух государей, что стала невольно сопоставлять его
имя с понятием о великом историческом деятеле.
Тело графа было положено в роскошный гроб. В Грузино был вызван полк
имени графа Аракчеева, прибывший на подводах, и батарея артиллерии. К гробу был приставлен почетный караул из
офицеров, которых сменяли через каждые два часа днем и ночью; диакон читал псалтырь.
Следствие обнаружило и установило разными допросами свидетелей и полицейских властей в Париже, Ницце, Берлине и Дусбурге, которым была предъявлена фотографическая карточка Савина, что он, действительно, то лицо, которое проживало во Франции и Германии под
именем русского
офицера Николая Савина, который был арестован по требованию русских властей и впоследствии бежал.
Этой неявкой моей к призыву я поставил-де себя в нелегальное положение в моем отечестве — Франции — вследствие чего и не мог жить там под своим
именем, что и заставило меня для поездки во Францию взять паспорт на
имя одного моего приятеля русского
офицера Савина.
Каждый арестант по вызову подходил к столу, где
имя его и назначение, куда он следовал, проверялось по статейному списку, а затем унтер-офицер брал арестанта и, передавая его тут же стоявшему ефрейтору, кричал...
Теперь же на его словах, как не могущих быть проверенными, нельзя основать судебного решения, тем более, что свидетельские показания, данные во Франции и Германии разными лицами, знавшими его под
именем Савина, достаточно удостоверяют, что он именно и есть русский
офицер Савин, а не маркиз де Траверсе.
— Я маркиз Сансак де Траверсе, а не Савин, — начал среди торжественной тишины, воцарившейся в зале суда, Николай Герасимович свое объяснение, — но должен признаться суду, что, действительно, проживая долгое время во Франции под
именем русского
офицера Николая Савина, был выдан французским правительством России и бежал от французских и прусских властей.
Взял я это
имя и документы на жительство от моего школьного товарища и друга русского гвардейского
офицера Савина.
Светская сплетня сделала свое дело, и
имя княгини и ее странный, несвоевременный отъезд начали сопоставлять с не менее таинственным почти бегством из Петербурга графини Переметьевой и странно совпавшим с этими двумя эпизодами самоубийством
офицера в необитаемом доме покойной графини Переметьевой.
Кроме вообще в то время магической силы этого
имени с ним у сидевшего в изящном будуаре прелестной незнакомки
офицера были особые, личные, таинственные связи.
Штаб и обер-офицерам были розданы золотые кольца с
именем покойного фельдмаршала.
Показания казаков Фомина и Лепелина. Они не знают
имени гвардейского
офицера, с ними отряженного к Петровску; но Бошняк в своем донесении именует Державина.
Майор Юрлов, начальник оной, и унтер-офицер, коего
имя, к сожалению, не сохранилось, одни не захотели присягнуть и в глаза обличали самозванца.
Когда колесница с Нептуном подъехала на шканцы и остановилась против мостика, на котором стояли капитан и
офицеры, Нептун сошел с нее и, отставив не без внушительности вперед свою босую ногу, стукнул трезубцем и велел подать список
офицеров. Когда одно из лиц свиты подало Нептуну этот список, владыка морей, прочитав
имя, отчество и фамилию капитана, обратился к нему с вопросом...
— Бились со мной, бились на всех кораблях и присудили меня послать к Фофану на усмирение. Одного
имени Фофана все, и
офицеры и матросы, боялись. Он и вокруг света сколько раз хаживал, и в Ледовитом океане за китом плавал. Такого зверя, как Фофан, отродясь на свете не бывало: драл собственноручно, меньше семи зубов с маху не вышибал, да еще райские сады на своем корабле устраивал.
Офицер показал ему подорожную и другие бумаги, в которых было написано
имя императрицы.
Весть эта, впрочем, не могла иметь интереса для Петербурга вообще и великосветской части его в особенности, так как никто в Петербурге, кроме императрицы и супругов Зиновьевых, не знал
офицера, носящего такое
имя.
Бедный, жалкий, но довольно плутоватый
офицер, не сводя глаз с полицеймейстера, безумолчно лепетал оправдательные речи, часто крестясь и произнося то
имя Божие, то
имя какой-то Авдотьи Гордевны, у которой он якобы по всей совести вчера был на террасе и потому в это время «физически» не мог участвовать в подбитии морды Катьке-чернявке, которая, впрочем, как допускал он, может быть, и весьма того заслуживала, чтоб ее побили, потому что, привыкши обращаться с приказными да с купеческими детьми, она думает, что точно так же может делать и с
офицерами, и за то и поплатилась.
Коллежский асессор был совершенно обезнадежен. Он опустил глаза вниз газеты, где было извещение о спектаклях; уже лицо его было готово улыбнуться, встретив
имя актрисы, хорошенькой собою, и рука взялась за карман: есть ли при нем синяя ассигнация, потому что штаб-офицеры, по мнению Ковалева, должны сидеть в креслах, — но мысль о носе всё испортила!
А так как проводили лошадей большею частию взводные унтер-офицеры и вообще люди полированные, то, поравнявшись с лошадью против начальника дивизии, каждый считал нужным отчетливо произнести
имя лошади, прибавляя: «ваше превосходительство».
Приглашая
офицеров от
имени предводителя на домашний праздник по случаю именин Ульяны Дм. Каневальской, Золотницкий настойчиво приглашал и меня, говоря, что хороший его приятель и сосед Ал. Фед. Бржесский, поэт, жаждет познакомиться со мною. Такое настойчивое приглашение не могло не быть лестно для заброшенного в дальний край одинокого бедного юноши. Я дал слово приехать; но в чем? — был почти неразрешимый вопрос в моих обстоятельствах.
— Можешь
именем моим поздравить его
офицером.
За каждым ударом страдалец призывал
имя Бога, пока обе руки и ноги были раздроблены. Пятнадцать ударов — бытописатели и о числе их спорят, — пятнадцать ударов нанесены ему так неловко или с такою адскою потехою, что он и после них остался жив. Капитан сжалился над несчастным и закричал палачу, чтобы он проехал колесом по груди. Паткуль бросил взор благодарности на
офицера и жалобно завопил...
— Густав! — закричал русский
офицер. —
Именем Луизы остановись. (Будто околдованный этими словами, Густав опустил руку.) Видишь, храбрые твои товарищи сдаются в плен.
Ловкий, умный, с красивой наружностью, он приобрел себе в обществе
офицеров имя приятнейшего товарища, в обществе нашего пола — сокрушителя женских сердец.
— Отнесите меня к амбару, — проговорил я. Меня приподняли и отнесли туда; я указал, где знамя и сказал, кто его сохранил. Полковой командир крестился,
офицеры целовали руки вашего сына. Как хорош он был и мертвый! Улыбка не сходила с его губ, словно он радовался своему торжеству. Как любили мы нашего Володю! Его похоронили с большими почестями, его оплакали все — от командира до солдата.
Имя Ранеева не умрет в полку.
Будзилович в Оршанский уезд прибыл в апреле, представился местной полиции под
именем русского
офицера, предъявил билет и стал разъезжать по помещикам, везде обучал молодых людей строю, желая составить образцовый отряд, в пример всей имеющейся собраться шайки.
Брак ее был совершен в костеле и в православной церкви в одном из уездов, ближайших к псковской границе, она носила уж
имя Стабровского, Свидетелями были унтер-офицер из дворян Застрембецкий и отставной из инвалидной команды капитан, старичок, преданный душою Зарницыной за многие пособия, которые она оказывала его семейству.
— Настоящая Ange, — сказал один гвардейский
офицер, товарищ Владимира, —
имя как нельзя больше подходит к ней.
— И, полноте! Вы видите, что я в маскерадном платье, а масок по
именам не называют. Что ты, Миронов? — продолжал
офицер, увидя входящего казака.
— Что вы так задумались? — спросил его кавалерийской
офицер. — Не хотите ли, господин Рас… Рос… Рис… pardon!.. никак не могу выговорить вашего
имени; не хотите ли выпить с нами чашку кофею?